Даже если бы художник Олег Кулай-Кулайчук молчал бы, как белорусский партизан на допросе, о нем все сказали бы его работы. Под каждой картиной – подпись, отголосок потока сознания; до и после уместно поставить троеточие. В лучших традициях русской драматургии, когда пьеса начинается не с первой фразы, а со второй или тридцать пятой. И зрителю ничего не остается, как выступить соавтором и домыслить то, что не сказалось, но подразумевалось.

КаБаРе: А подразумевалось многое: бесшабашно-босоногое детство и  мятежная юность поколения, под Led Zepellin смешавшего акценты, но не растерявшего в боях за глобальную и личную независимость главное – умение тонко чувствовать и сопереживать. Оттуда, из условно спокойных семидесятых – горечь исхода первой волны эмиграции, из бурных и продолжительных аплодисментов восьмидесятых – яростное неприятие всеобщего «одобрямса», а из бедово-шальных девяностых  – непреходящее ощущение абсурда происходящего, клинические проявления которого нашли свое отражение в цикле «Престидижитация престидижитаторов».

«Сыграй мне, как мама рыбу жарит, а рыба пахнет», – это из детства, из коммунального прошлого, в котором еще размыты границы и как будто стерты классовые различия. Это там, в ветхих, но уютных двориках Евбаза и радиально сходящихся к нему Маловладимирской, Златоустовской и Бульварно-Кудрявской еврейские дети, запрятав подальше драгоценную скрипку, крушат соседние сараи – и солнце, и счастье, и детство, которое вдруг куда-то ушло. Вслед за маленьким мальчиком, открывшим летопись своего исхода…
Олег Кулай-Кулайчук:  «Я не пошел по предполагаемому пути. Нарушение траектории движения наблюдалось еще в школе: пятибалльный аттестат не привел к золотой медали – подкачало поведение, первая гражданская специальность – артист – не привела на подмостки. Кстати, когда я торжественно сообщил папе, на какой ниве буду подвизаться, понимание со стороны старшего поколения обнаружено не было. «Сын, назови мне любое учебное заведение страны, включая высшую школу КГБ, и поступай». Сын упорно называл театральный институт, вызывая недоумение родителя, но от идеи не отступался. Правда, в театральный я не прошел, зато попал в эстрадно-цирковое училище – туда, кстати, тоже был гигантский конкурс. Не жалею: базовые знания, полученные там, пригодились. Вроде, ничему нас там и не учили, а все как-то улеглось и пришлось ко двору».
«Первая профессия – громкая, вторая – молчаливая, но творческая составная присутствует в обеих. Актерская специальность научила самоорганизации: хоть тушкой, хоть чучелом – выйди на сцену. В любом состоянии, с неприятностями и реальными проблемами. Поэтому сегодня мне не нужно ждать прилета вдохновения или прихода музы».

«Когда выяснилось – где-то в районе 83-го, – что совершенно непонятно, куда идти и как жить дальше, мне, ярому антисоветчику, которого на эту шаткую стезю привели советские учебники истории, стало не по себе. А что, собственно, дальше? Убедившись, что все вокруг плохо и шансов никаких, я понял, что надо действовать, если не хочу, чтобы судьба моя закончилась, так и не начавшись. Я б в художники пошел – пусть меня научат! Хотя, как говорил мой друг и учитель Давид Бродский, научить этому нельзя. Ты или рождаешься художником или нет. Но и по этому пути ваш покорный слуга отправился, принципиально изменив траекторию. Не рвался в Союзы, не старался перепрыгнуть через себя, не расчищал плечами и локтями… Работал. Много, но почему-то уверенно. Сегодня, честно скажу, приятно, что картины осели в частных коллекциях, многие переплыли океан и кому-то доставляют радость».

«Помню, сильно раздражало отсутствие выбора. Причем – во всех смыслах… Прошли годы. Выбор неожиданно появился. Но так же неожиданно выяснилось, что на практике – это не тот долгожданный выбор между черным и белым, вкусным и невкусным, плохим и хорошим, но исключительно – между плохим и очень плохим… Но лучше уж такой, чем никакого».

«Я – не битломан только потому, что сперва услышал Led Zeppelin, а после этого любой Бетховен – попса. Выставка «Фотография в США» в 76-м на ВДНХ – это вообще какой-то недосмотр тогдашнего агитпропа: такая бомба, что вся последующая холодная война – детский утренник…».
«Сложней всего было вместить в голову понятие бесконечности… Не в смысле красивого значка арифметического, а в смысле бесконечности вселенной, например… Я как-то попытался себе это представить – шок… Ну никак оно не вписывалось в представление о миропорядке. Бесконечность подразумевает массу сюжетов для научных и антинаучных фантастов в смысле всевозможных утопий о бесконечной вариабельности жизни, что, как следствие, превращает нашу жизнь в ерунду. Может, это и так – но кому ж это интересно? Потом самые умные из них договорились, что Вселенная имеет границы – и все стало на свои места… Наша планета – уникальна (что, скорей всего, – правда). Как следствие – уникальна каждая жизнь на ней (а это – та же Вселенная), и с ней нужно считаться, а не только забрасывать ею амбразуры…».
«В советские времена художников кормили заказы. Хорошо было скульпторам. «Федотов, ты в этом году «Лукича» лепил? – Да! – Хорошо! А ты, Петров? Нет? Тогда вот тебе заказик: в городе Красноперещелковске будешь ваять бюст Егора Кузьмича!». И ваяли, и деньги хорошие получали. Графики тоже не сидели без работы: четыре издательства выпускали плакаты, а требовались еще афиши к спектаклям, фильмам, иллюстрации к книгам. Мне доставляло удовольствие работать в этом жанре. Прав был Уорхол, который сказал: «Если ты не создаешь одно произведение в день, ты не художник». Спорно, но по сути правильно – время динамичное, никто тебе не даст десять лет на творчество. Не успел – опоздал. Мой учитель по этому поводу говорил: «Если не думается,  – становись писать: у художника руки умнее, чем голова».

«Утверждают, что Пастернак 10 лет ничего не писал. В этом ничего страшного нет. Наоборот – это признак пристального и честного отношения к себе. В какой-то момент я перестал писать: показалось, что повторяюсь, а не хотелось. Есть мастера, которые могут бесконечно тиражировать когда-то найденную тему и отлично себя чувствовать. У меня так называемый «авторский повтор» вызывал оскомину. Нет, разумеется, мотивы у художника могут повторяться, главное, чтобы змея не пережила свой яд».
«Одно из явлений нынешнего художественного процесса – переход в виртуальную плоскость. Многие художники подались в Интернет, некоторые росли прямо там, пуская ростки нового вида искусства, которое, я это предчувствую, очень скоро предстанет изумленной публике. Ничего не поделаешь – веяние времени, и нужно соответствовать. И смириться с тем, что программа «Фотошоп» успешно заменяет мастерскую. Возникло целое поколение, которое умеет нажимать на кнопки, но не умеет рисовать, в то же время есть художники, пишущие «вручную» и пугающиеся компьютера. Между ними – пропасть. Цифровые технологии подарили миру новые возможности, но есть опасность погрязнуть в графоманстве: сита ведь нет…».
«Меня давно зацепила фотография – люблю ловить переживание, состояние, впечатление. Есть художественное восприятие реальности, помогающее увидеть что-то там, где другой даже не остановится. Она живописует момент – время стремительно утекает, ускользает, оставляя после себя воспоминания, которые и называются жизнью. Не хочется, чтобы они стирались – пусть остаются на память…».
Монолог диссидента

Даже если бы художник Олег Кулай-Кулайчук молчал бы, как белорусский партизан на допросе, о нем все сказали бы его работы. Под каждой картиной – подпись, отголосок потока сознания; до и после уместно поставить троеточие. В лучших традициях русской драматургии, когда пьеса начинается не с первой фразы, а со второй или тридцать пятой. И зрителю ничего не остается, как выступить соавтором и домыслить то, что не сказалось, но подразумевалось.
КаБаРе: А подразумевалось многое: бесшабашно-босоногое детство и  мятежная юность поколения, под Led Zepellin смешавшего акценты, но не растерявшего в боях за глобальную и личную независимость главное – умение тонко чувствовать и сопереживать. Оттуда, из условно спокойных семидесятых – горечь исхода первой волны эмиграции, из бурных и продолжительных аплодисментов восьмидесятых – яростное неприятие всеобщего «одобрямса», а из бедово-шальных девяностых  – непреходящее ощущение абсурда происходящего, клинические проявления которого нашли свое отражение в цикле «Престидижитация престидижитаторов».
«Сыграй мне, как мама рыбу жарит, а рыба пахнет», – это из детства, из коммунального прошлого, в котором еще размыты границы и как будто стерты классовые различия. Это там, в ветхих, но уютных двориках Евбаза и радиально сходящихся к нему Маловладимирской, Златоустовской и Бульварно-Кудрявской еврейские дети, запрятав подальше драгоценную скрипку, крушат соседние сараи – и солнце, и счастье, и детство, которое вдруг куда-то ушло. Вслед за маленьким мальчиком, открывшим летопись своего исхода…

Олег Кулай-Кулайчук:  «Я не пошел по предполагаемому пути. Нарушение траектории движения наблюдалось еще в школе: пятибалльный аттестат не привел к золотой медали – подкачало поведение, первая гражданская специальность – артист – не привела на подмостки. Кстати, когда я торжественно сообщил папе, на какой ниве буду подвизаться, понимание со стороны старшего поколения обнаружено не было. «Сын, назови мне любое учебное заведение страны, включая высшую школу КГБ, и поступай». Сын упорно называл театральный институт, вызывая недоумение родителя, но от идеи не отступался. Правда, в театральный я не прошел, зато попал в эстрадно-цирковое училище – туда, кстати, тоже был гигантский конкурс. Не жалею: базовые знания, полученные там, пригодились. Вроде, ничему нас там и не учили, а все как-то улеглось и пришлось ко двору».
«Первая профессия – громкая, вторая – молчаливая, но творческая составная присутствует в обеих. Актерская специальность научила самоорганизации: хоть тушкой, хоть чучелом – выйди на сцену. В любом состоянии, с неприятностями и реальными проблемами. Поэтому сегодня мне не нужно ждать прилета вдохновения или прихода музы».
«Когда выяснилось – где-то в районе 83-го, – что совершенно непонятно, куда идти и как жить дальше, мне, ярому антисоветчику, которого на эту шаткую стезю привели советские учебники истории, стало не по себе. А что, собственно, дальше? Убедившись, что все вокруг плохо и шансов никаких, я понял, что надо действовать, если не хочу, чтобы судьба моя закончилась, так и не начавшись. Я б в художники пошел – пусть меня научат! Хотя, как говорил мой друг и учитель Давид Бродский, научить этому нельзя. Ты или рождаешься художником или нет. Но и по этому пути ваш покорный слуга отправился, принципиально изменив траекторию. Не рвался в Союзы, не старался перепрыгнуть через себя, не расчищал плечами и локтями… Работал. Много, но почему-то уверенно. Сегодня, честно скажу, приятно, что картины осели в частных коллекциях, многие переплыли океан и кому-то доставляют радость».
«Помню, сильно раздражало отсутствие выбора. Причем – во всех смыслах… Прошли годы. Выбор неожиданно появился. Но так же неожиданно выяснилось, что на практике – это не тот долгожданный выбор между черным и белым, вкусным и невкусным, плохим и хорошим, но исключительно – между плохим и очень плохим… Но лучше уж такой, чем никакого».

«Я – не битломан только потому, что сперва услышал Led Zeppelin, а после этого любой Бетховен – попса. Выставка «Фотография в США» в 76-м на ВДНХ – это вообще какой-то недосмотр тогдашнего агитпропа: такая бомба, что вся последующая холодная война – детский утренник…».
«Сложней всего было вместить в голову понятие бесконечности… Не в смысле красивого значка арифметического, а в смысле бесконечности вселенной, например… Я как-то попытался себе это представить – шок… Ну никак оно не вписывалось в представление о миропорядке. Бесконечность подразумевает массу сюжетов для научных и антинаучных фантастов в смысле всевозможных утопий о бесконечной вариабельности жизни, что, как следствие, превращает нашу жизнь в ерунду. Может, это и так – но кому ж это интересно? Потом самые умные из них договорились, что Вселенная имеет границы – и все стало на свои места… Наша планета – уникальна (что, скорей всего, – правда). Как следствие – уникальна каждая жизнь на ней (а это – та же Вселенная), и с ней нужно считаться, а не только забрасывать ею амбразуры…».

«В советские времена художников кормили заказы. Хорошо было скульпторам. «Федотов, ты в этом году «Лукича» лепил? – Да! – Хорошо! А ты, Петров? Нет? Тогда вот тебе заказик: в городе Красноперещелковске будешь ваять бюст Егора Кузьмича!». И ваяли, и деньги хорошие получали. Графики тоже не сидели без работы: четыре издательства выпускали плакаты, а требовались еще афиши к спектаклям, фильмам, иллюстрации к книгам. Мне доставляло удовольствие работать в этом жанре. Прав был Уорхол, который сказал: «Если ты не создаешь одно произведение в день, ты не художник». Спорно, но по сути правильно – время динамичное, никто тебе не даст десять лет на творчество. Не успел – опоздал. Мой учитель по этому поводу говорил: «Если не думается,  – становись писать: у художника руки умнее, чем голова».
«Утверждают, что Пастернак 10 лет ничего не писал. В этом ничего страшного нет. Наоборот – это признак пристального и честного отношения к себе. В какой-то момент я перестал писать: показалось, что повторяюсь, а не хотелось. Есть мастера, которые могут бесконечно тиражировать когда-то найденную тему и отлично себя чувствовать. У меня так называемый «авторский повтор» вызывал оскомину. Нет, разумеется, мотивы у художника могут повторяться, главное, чтобы змея не пережила свой яд».

«Одно из явлений нынешнего художественного процесса – переход в виртуальную плоскость. Многие художники подались в Интернет, некоторые росли прямо там, пуская ростки нового вида искусства, которое, я это предчувствую, очень скоро предстанет изумленной публике. Ничего не поделаешь – веяние времени, и нужно соответствовать. И смириться с тем, что программа «Фотошоп» успешно заменяет мастерскую. Возникло целое поколение, которое умеет нажимать на кнопки, но не умеет рисовать, в то же время есть художники, пишущие «вручную» и пугающиеся компьютера. Между ними – пропасть. Цифровые технологии подарили миру новые возможности, но есть опасность погрязнуть в графоманстве: сита ведь нет…».
«Меня давно зацепила фотография – люблю ловить переживание, состояние, впечатление. Есть художественное восприятие реальности, помогающее увидеть что-то там, где другой даже не остановится. Она живописует момент – время стремительно утекает, ускользает, оставляя после себя воспоминания, которые и называются жизнью. Не хочется, чтобы они стирались – пусть остаются на память…».